Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

веер

А.И. Эртель "Гарденины"

Капитон Аверьяныч терпеливо выслушал и повторил:
- Пиши, Агей, пиши: говеть же тебе, сын мой Ефрем...
Агей Данилыч презрительно фыркнул и начал возражать с другой стороны:
- Ну, кто же такое невежество пишет, да еще к образованному человеку? Кажинный год! Мужицкое изражение, сударь мой. Господа студенты насмех поднимут-с.
- Как же по-твоему?
- А по-моему, вот этак-с. - Агей Данилыч углубился в писание и спустя десять минут прочитал: - "По нашему простому убеждению и по вере, преподаю совет тебе, сын мой возлюбленный, не противиться установлениям кафолической религии и с изрядным усердием исполнять то, что кафолическая религия предписывает в смысле говения, хождения на исповедь и нарочито к причастию. Понеже родителям своим ты через сие соблюдение учинишь приятный поступок и между тем по вере нашей творцу составишь угодное. Ибо творец все сущее установил на пользу ради отменно-изрядного процветания натуры..."
- Ничего, ловко, - одобрил Капитон Аверьяныч.
- Еще бы-с! А то пишем господам студентам и вдруг - простонародное изражение! Ежели писать... (Агей Данилыч вставил кощунственное словечко), так по крайности грамматично, а не в утеху шпыням-с.
веер

Сентябрь дает жару.

И в прямом и в переносном смысле. Жара стоит под 40 градусов.
И поэтому стараешься успеть сделать все, что не сделалось за предыдущие 58 лет все 8 месяцев текущего.
Работы море, а тут еще мой осенний приступ расхламления. Все лето грела себя мыслью, что осенью начну каждый день перебирать по чуть чуть и выбрасывать помногу. Но тут муж держит крепкую оборону, ничего выбрасывать не дает. Я и лестью и посулами. Я и обещаниями, что его коробки и полки трогать не буду, даже не посмотрю на них. В общем всякими методами пытаюсь.
А еще, когда внуки создавали в комнатах из игрушек совершенный хаос, а времени перебирать что и куда у меня не было. Я собирала все подряд в коробки и уносила их в кладовку. Вот сегодня одну коробку разобрала. Тут уж меня саму жаба душит. Я не говорю про рисунки и поделки - это святое! А вот целый пакет разных легодеталей, каких то маленьких игрушечек, всяких погвочек и непонятных штучек. И как такое выкинуть? Хотя знаю, что вряд ли когда это все пригодится внучкам, но выкинуть не смогла. И как тут стать правильной флай? Хотя что уж, за столько лет не научилась, уже бесполезно. (как в той поговорке "не жили богато, нечего и начинать")

Вот кажется мне, что в прошлом году я уже что-то в этом духе писала.
Ну что поделать? Осеннее обострение.

Но я все равно кое что выбросила) А осень только начинается, может наберу обороты. Только бы мужа убедить не огорчаться. Он так всегда расстраивается, жаль ему все это нажитое "непосильным трудом".
веер

А.И. Эртель "Гарденины"

...И вдруг, будто что вспомнив, Арефий повернулся к Николаю, низко поклонился и сказал с каким-то деловым заботливым выражением на лице: - Прости меня, вьюноша, ради Христа! Обидел я тебя, истину лживым языком выговорил. Прости, пожалуйста! Каюсь, горяч я: где бы нужно любовью, а язык мой неистов - согрубит. Прости, сделай милость!
- Что ты, что ты, Арефий Кузьмич? Я и не думал сердиться, -
покрасневши, ответил Николай и в ту же минуту почувствовал, что любит и уважает этого человека. - Я действительно не читал Евангелия, - торопливо сказал он, путаясь в словах и желая как можно скорее обвинить себя" - я не думал... я... может, ты и прав. У нас тетка - очень религиозный человек...только один год живу с папашей... И вообще посты... тетка замечательно строго требовала... Я вообще мало думал об этом.
- Надо, парень, думать. Ты грамоту, чай, твердо знаешь, - вникай. Глупостев небось много прочитал, а Святое писание проглядел. Эдак невозможно.
И как только Арефий проговорил это, - как говорят младшим: с обидною снисходительностью и поучительно, - так Николай снова почувствовал, что терпеть не может этого человека, и снова оскорбился...
веер

На горе Сишань навещаю Синь Э.

Колышется лодка -
я в путь по реке отправляюсь:
Мне надо проведать
обитель старинного друга.

Закатное солнце
хоть чисто сияет в глубинах,
Но в этой прогулке
не рыбы меня приманили...

Залив каменистый...
Гляжу сквозь прозрачную воду.
Песчаная отмель...
Ее я легко огибаю.

Бамбуковый остров...
Я вижу - на нем рыболовы.
Дом, крытый травою...
Я слышу - в нем книгу читают.

За славной беседой
забыли мы оба о ночи.
Все в радости чистой
встречаем и утренний холод...

Как тот человек он,
что пил из единственной тыквы,
Но, праведник мудрый,
всегда был спокоен и весел!


Династия Тан.

Мэн Хаожань (689/691—740)


Перевод Л.Эйдлина
веер

А.И. Эртель "Гарденины"

Версты за три от хутора он услыхал впереди себя скрипение колес, прибавил шагу, догнал воз с сеном. На возу сидел мужик, рядом с ним, вверх лицом, лежал мальчик.
Николай молча поехал вслед. Ему было приятно чувствовать запах сена и дегтя, слушать, как, медлительно вращаясь, поскрипывали колеса, - это как-то необыкновенно шло к темной ночи, к глухой степной дорожке и особенно к звездам, горевшим в вышине ровным, уверенным светом, как бывае в сухую, постоянную погоду.
- Батя, - спросил мальчик неторопливым, вдумчивым голоском, - отчего же
она так прозывается?
- Дорога-то? - Николай узнал ласковый голос Арсения Гомозкова. - А вот отчего. Был, Пашка, в старину Батей такой... из каких, не умею тебе сказать. Вот и пошел этот Батей на Русь. Шел, шел... дорог нетути, куда ни глянет - степь, да леса, да реки... Где-то деревнюшка притулится в укромном месте. Вот он и придумал по звездам путь держать. Оттого и зовется - Батеева дорога.
- Зачем же он, батя, шел?
- А уж не умею тебе сказать. Либо к угодникам, либо еще по каким делам... Не знаю.
- А это Телега?
- Это? Телега. Ишь, Пашутка, Илья такой был, Силач...
- Вот на Ильин день?
- Ну, ну. И промышлял Илья Силач нехорошими делами - разбойничал. Ну, сколько, может, годов прошло, бросил Илья Силач разбойничать, затворился в затвор, вздумал спасаться. И угодил богу. И прислал бог за Ильей эдакую телегу огненную, вознес на нёбушко. Ильято там и остался, - ну, в раю, што ль, - а телега... вон она! Видишь, и колесики, и грядушки, и оглобельки - все как надо быть.
- А как же, батя, вот гром гремит!.. Сказывают, это Илья гоняет.
- Что ж, гоняет. Значит, в те поры опять влезает в телегу.
Мальчик вздохнул.
- А это вон Петров крест, а энто - Брат с Сестрою... Вот маленько годя стожары подымутся...
Николай увидел, как рука Арсения отчетливо выделилась на звездном небе и указывала то в ту, то в другую сторону.
- Батя, отчего они светятся?
- Как отчего? Господь устроил. Сказывают, к каждой приставлен андел. И зажигает и тушит, ровно свечки. Премудрость, Пашутка!
- А отчего, батя, то месячно, а то нет, а то еще ущерб бывает?.. Аль вот что ты мне скажи: отчего летом солнышко закатывается за нашею ригой, а зимою - за Нечаевыми, а?
Арсений тихо засмеялся.
- Ну, ну, загомозил, заторопился, - сказал он. - Это ты спроси, Пашутка, которых грамотных, которые в книжку читают. А я что? Ходил за сохой целый век, ее одноё и знаю, кормилицу... Сказывают, по зимам солнышко-то на теплые моря уходит.
веер

А.И. Эртель "Гарденины".

В первый день светлого воскресенья Онисим Варфоломеич честь честью съездил к заутрене и к обедне и в самом счастливом расположении духа возвратился домой с куличом и пасхой.
Дома все было так по-праздничному, что отличное настроение Онисима Варфоломеича еще усугубилось. Ребята, начиная с годовалого Борьки и кончая восьмилетнею Марфуткой, были прибраны, умыты, расчесаны, одеты в самое лучшее. На мальчиках топорщились шерстяные малинового цвета рубашечки, блестели пряжки резиновых поясков, белелись воротнички и манжетки, - воротнички и манжетки, правда, не крахмальные и не из полотна, а из дешевенького коленкора, тем не менее точь-в-точь как у настоящих господских детей. Девочки были в "блюзках" с "басочками", опять-таки как у господ. Волосики у всех были расчесаны "на косой ряд" и напомажены "серполетовою" помадой. Митревна, жена Онисима Варфоломеича, хотя и не спала всю ночь, хотя и замаялась перед праздником за стиркой, шитьем и приборкой дома, тоже принарядилась: надела шерстяное платье "цельферинного" цвета, накрыла жиденькую прическу бисерною голубою сеткой и выпустила "гофренный" воротничок. Маменька была в чепце и в темненьком платье необыкновенно солидного покроя, как и следует старушке из почтенного и уважаемого семейства...
- Христос воскресе, маменька! - торжественно сказал Онисим Варфоломеич и троекратно облобызался со старушкой.
- Христос воскресе, Анфиса Митревна! - повторил он, подходя к жене.
- Христос воскресе, Марфутка! - сказал он, подставляя губы старшей девочке.
И долго слышались в горнице звуки поцелуев и слова: "Христос воскресе! Христос воскресе!" - "Воистину воскресе, Онисим!" - "Воистину воскресе, Онисим Варфоломеич!" - "Воистину воскресе, тятенька!" Блистательно вычищенный самовар кипел из всей силы и пускал к потолку густые клубы пара. Он тоже словно радовался тому, что Христос воскрес.
Чинно сели, - Онисим Варфоломеич в кресло с салфеточкой на спинке, - разговелись, стали пить чай с молоком.
веер

А. И. Эртель "Гарденины"

В комнате стояли сумерки. В этом неясном и печальном свете особенно неприятно было глядеть, как все было разбросано и неприбрано. На полу, где ни попало, валялись окурки, ложка, запачканная в яйцах, куски хлеба; стол был прилит водкой; стояли недопитые рюмки, недоеденная яичница с ветчиной, тоненькие ломтики редьки плавали в конопляном масле; на засаленных тарелках лежали окурки, пепел, обожженные спички. В этом противном беспорядке Николаю почудилось какое-то странное сходство с тем, что происходило в его душе. Что-то точно сдвинулось там с привычного места и нагромоздилось как ни попало. Он с решительным видом подошел к столу, оглянулся на дверь, выпил полрюмки водки и торопливо, ни о чем не думая, ощущая только приятно-раздражающий вкус ветчины, доел яичницу, после чего вытер губы концом скатерти, вышел на двор и долго сидел на крылечке.
Где-то за конюшнями печально ухал филин. Вода на плотине падала с мерным и что-то важное рассказывающим шумом. В похолодевшем небе одна за другою тихо загорались звезды и становились в пары, в ряды, в фигуры, точно собираясь исполнять свое привычное, давным-давно надоевшее им дело. Николаю было хорошо, но еще более грустно, нежели хорошо. Новое, загадочное и туманное открывалось перед ним, манило его, до боли стесняло его сердце. Куда манило - он и сам не знал этого. Незнакомые дотоле мысли робко и беспорядочно зачинали шевелиться...
Ему и хотелось быть "образованным", и уехать далеко-далеко... все узнать, все прочитать. И многое из прежнего стало ему казаться нелепым, таким, на что он смотрел теперь как бы со стороны и удивлялся, что можно было делать так, думать так.
Вдруг он вспомнил, что завтра "чистый четверг", что надо встать пораньше и ехать на исповедь. И как только вспомнил, мгновенно забытые впечатления великопостной службы, полумрак церкви, запах ладана, мерное бряцанье кадила, певуче-дребезжащий голос отца Григория, трогательные и важные слова молитвы Ефрема Сирина припомнились ему. И он испугался. Под ногами точно открылась пропасть. Как сказать отцу Григорию, что он поел скоромного в "великую среду"? Как признаться, что он усомнился, нужно ли говеть и причащаться? Как, как?..